Мастер класс по реставрации столика

БЕЛАЯ ГОЛУБКА КОРДОВЫ

 

«Нет на земле ни одного человеческого существа, способного сказать, кто он. Никто не знает, зачем он явился в этот мир, что означают его поступки, его чувства и мысли, и каково его истинное имя, его непреходящее Имя в списке Света...»
Леон Блуа, «Душа Наполеона»

       

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

      Перед отъездом он все же решил позвонить тетке. Он вообще всегда первым шел на примирение. Главным тут было не заискивать, не сюсюкать, а держаться, словно бы и ссоры нет, - так, чепуха, легкая размолвка.
      - Ну, что, - спросил он, - что тебе привезти - сastanuelas?
      - Иди к черту! - Отчеканила она. Но в голосе слышалось некоторое удовлетворение, что - позвонил, позвонил все-таки, не умчался там крылышками трещать.
      - Тогда веер, а, Жука? - сказал он, улыбаясь  в трубку и представляя ее патрицианское горбоносое лицо в ореоле подсиненной дымки. - Прилепим тебе мушку на щечку, и выйдешь ты на балкон своей богадельни обмахиваться, как маха какая-нибудь, ядрён-корень.
      - Мне ничего от тебя не надо! - сказала она строптиво.
      - Вона как. -  Сам он был кроток, как голубь. -  Ну ла-адно…Тогда привезу тебе испанскую метлу.
      - Что еще за испанскую, - буркнула она. И  попалась.
      - А на какой еще ваша сестра там летает? - воскликнул он,  ликуя, как в детстве, когда одурачишь простофилю, и скачешь вокруг, вопя:  "об-ма-ну-ли  ду-ра-ка на че-ты-ре ку-ла-ка!".
       Она швырнула трубку, но это уже было не ссорой, а так, грозой в начале мая,  и уезжать можно было с легким сердцем, тем более, что за день до размолвки он съездил на рынок и забил теткин холодильник до отказа.

      

  Оставалось только  закруглить еще одно дело,  сюжет которого он выстраивал и разрабатывал (виньетки деталей, арабески подробностей), - вот уже три года.
       И завтра, наконец, на утренней зорьке, на фоне бирюзовых  декораций, из пены морской…(лечебно-курортной,  отметим,  пены),  родится новая Венера за личной его подписью:  последний взмах дирижера,  патетический аккорд в финале симфонии…
      
       Не торопясь, он уложил любимый  мягкий чемодан из  оливковой кожи,  небольшой, но приемистый, как солдатская котомка: его утрамбуешь до отказа,  по самое, как говорил дядя Сёма, не могу, - глядь, а  второй туфель все же влез.
       Готовясь к делу, он всегда тщательно продумывал свой прикид. Помедлил над рубашками, заменил кремовую на синюю, вытащил к ней из связки галстуков  в шкафу темно-голубой, шелковый …Да: и запонки, а как же. Те, что подарила Ирина. И те, другие, что подарила Марго – обязательно: она приметливая.
      Ну, вот. Теперь эксперт одет достойно на все пять дней испанского проекта.
      Почему-то слово  «эксперт», мысленно произнесенное, рассмешило его настолько, что он захохотал,  даже повалился ничком на тахту, рядом с открытым чемоданом, и минуты две смеялся громко, с удовольствием, – он всегда заразительней всего хохотал наедине с собой, и вообще был из тех людей, которые с собой ладят.
       Продолжая смеяться,  перекатился к краю тахты, свесился, вытянул нижний ящик платяного шкафа и, порывшись среди мятых трусов и носков,  вытащил пистолет.
Это был удобный, простой конструкции «Glock Compact» системы Кольта, с автоматической блокировкой ударника, с  несильным плавным откатом. К тому же, при помощи шпильки или гвоздя, его можно было разобрать в одну минуту.
      
Будем надеяться, дружище, что завтра ты проспишь в чемодане всю важную встречу.

 Поздним вечером он выехал из Иерусалима в сторону Мертвого моря.
      Не любил съезжать по этим петлям в темноте, но недавно дорогу расширили, частью осветили, и верблюжьи горбы холмов, что прежде сдавливали тебя с обеих сторон, проталкивая в воронку пустыни, словно бы  нехотя расступились…
       Но за перекрестком, где после заправочной станции дорога поворачивает и идет вдоль моря, освещение кончилось, и набухшая солью гибельная  тьма - та, что лишь у моря бывает, у этого моря, - навалилась вновь, шибая в лицо  внезапными фарами встречных машин. Справа угрюмо громоздились  черные скалы Кумрана, слева угадывалась черная, с внезапным асфальтовым проблеском соляная гладь, за которой далекими огоньками слезился  иорданский берег…
        Минут через сорок из тьмы внизу взмыло и рассыпалось праздничное созвездие огней: Эйн Бокек, со своими отелями, клиниками, ресторанами и магазинчиками, - приют богатого туриста, в том числе, и убогого чухонца. А дальше по берегу, на некотором расстоянии от курортного поселка, одиноко и величаво раскинул в ночи свои белые, ярко освещенные палубы гигантский отель «Нирвана» - в пятьсот тринадцатом номере которого Ирина, скорее всего, уже спала.
      Из всех его женщин она была единственной, кто, как и он, дай ей волю, укладывалась бы  с петухами, и с ними же вставала. Что было крайне неудобно: он не любил делить с кем бы то ни было свои  рассветные часы,  берёг запас  пружинистой утренней силы, когда впереди огромный день, и  глаза приметливы и остры, кончики пальцев чутки, как у пианиста, и башка отлично варит, и все удается в курящемся дымке над первой чашкой кофе.
      Ради этих драгоценных рассветных часов он частенько уезжал от Ирины поздней ночью.
      
      Въехав на стоянку отеля, припарковался, достал из багажника чемодан и, не торопясь, продлевая последние минуты одиночества, направился к огромным карусельным лопастям главного входа.
      - Спишь?! –  шутливо гаркнул охраннику-эфиопу. - А я бомбу принес.
Тот встрепенулся, зыркнул белками глаз и недоверчиво растянул белую гармонику улыбки:
      - Да ла-а-дно…
      Они знали друг друга в лицо. В этом отеле, многолюдном и  бестолковом, как город, стоящем в стороне от курортного поселка, он любил назначать деловые встречи, последние, итоговые: тот самый завершающий аккорд симфонии, к которому интересанту надо еще пилить по неслабой дороге, меж нависших над морем скалистых зубов, затянутых  скрепами и сеткой исполинского дантиста.
И правильно:  как говорил дядя Сёма - не потопаешь, не полопаешь. (Впрочем, сам дядя топнуть ни за что бы не смог).
      
      Вот он, пятьсот тринадцатый номер. Бесшумное краткое соитие замочной прорези с электронным ключом, добытым у осовелой дежурной: понимаете,  не хочу будить жену, бедная страдает мигренями и  рано укладывается…
      Никакой жены у него сроду не было. 
      Никакими мигренями она не страдала.
      И разбудить ее он собирался немедленно.
      
      Ирина спала, как обычно -  завернутая в кокон одеяла, как белый сыр в друзскую питу.
      Вечно упакуется,  зароется, да еще под бока подоткнет, - хоть археологов нанимай.
      Бросив на пол чемодан и куртку, он на ходу стянул свитер, сковырнул – нога об ногу - кроссовки, и рухнул рядом  с ней на кровать, еще в джинсах – замок застрял на бугристом изломе молнии, -  и майке.
      Ирина проснулась, и  одновременно они завозились,  пытаясь высвободиться из одеяла, из одежды, мыча друг другу в лицо:
      - …ты обещал, бессовестный, обещал…
      - …и сдержу обещание, человек ты в футляре!
      - … ну, что ты, как дикий, набросился…погоди…постой минутку...
      - … уже стою, ты не чуешь?
      - … фу, наглец…ну, дай же мне хотя бы…
      -... кто ж тебе не дает…вот,  пожалуйста, и вот… и вот…и … во-о-о-о-о…

      В открытой двери балкона  солидарная с ним в ритме лимонная  луна  то взмывала над перилами со своим лупоглазым бесстыдным «браво!», то опускалась вниз,  сначала медленно и плавно, затем все быстрее, быстрее,  - увлекшись этими, новыми для нее, качелями,  - то увеличивая, то сокращая амплитуду взлета и падения …но вот,  замерла на головокружительной высоте,  балансируя, словно в последний раз озирая небесную округу…и вдруг сорвалась и помчалась, ускоряя и ускоряя темп,  едва ли не задыхаясь в этой гонке, пока не застонала, не забилась…не вздрогнула освобожденно, и – не затихла, в изнеможении повиснув где-то на задворках небес…
      
      …Пока Ирина плескалась в душе, то и дело переключая горячую струю на холодную (сейчас заявится в постель - мокрая, как утопленник, и давай,  грей ее,  до собственного посинения), – он пытался взглядом проследить микроскопические передвижения бледно-одутловатого светила, своего недавнего партнера по свальному греху.
      Наконец, поднялся и вышел на балкон.
      Гигантский отель погружен был в мерцающий сон на краю мерцающего соляного озера. Внизу, в окружении пальм, полированной крышкой рояля лежал бассейн, в котором плавала желтая ломкая луна…В трех десятках метров от бассейна тянулся пляж с членистоногими пирамидками собранных на ночь пластиковых  лежаков  и кресел.
      Маслянистое мерцание соли вдали сообщало неподвижной  ночи ледяное безмолвие, нечто новогоднее, - вроде ожидания чудес и подарков.
      Что ж, за подарками дело не станет.
      - Ты с ума сошел: голым - на балкон? – послышался  за спиною бодрый голос. - Стыд у тебя есть элементарный? Люди же кругом…
      Иногда ее хотелось не то чтобы выключить, но слегка убавить звук.
      Он закрыл балконную дверь, задернул штору и  зажег настольную лампу.
      - Ты поправилась…-  задумчиво проговорил он,  валясь на кровать и разглядывая Ирину,  в распахнутом  махровом халате…- И мне это нравится… Ты сейчас похожа на Дину Верни
      - Что-о-о?! Кто эта баба?
      - Натурщица Майоля…Скинь-ка этот идиотский халат, ага… и повернись спиной…Да: те же пропорции. При тонкой спине сильная выразительная линия бедер. И плечо сейчас так плавно восходит в шею…Ай-яй, какая натура!…Жаль, что я сто лет карандаш в руки не брал.
      Она хмыкнула, плюхнулась в глубокое кресло рядом с кроватью, и потянулась к пачке сигарет.
      - Ну, давай, валяй…Расскажи мне еще что-нибудь обо мне.
      - Эт пожалуйста! Понимаешь, когда женщина чуток набирает весу, ее грудь становится благостней, щедрее…улыбчивей.  И цвет кожи меняется.  Нежный слой подкожного жира  дает телу более благородный, перламутровый оттенок…возникает такая…ммм… прозрачность лессировок…понимаешь?
        Он уже не прочь был вздремнуть перед рассветом хотя бы часик-полтора. Но Ирина закурила, и была бодра и напориста. Того гляди, вновь потребует к священной жертве. Главное, чтоб не принялась отношения выяснять.
      - И потом, знаешь…- зевнув и  поворачиваясь набок, продолжал он…-  вот это мерное  колыхание бедер, - вид  сзади и сверху, - оно сводит с ума,  если еще ладонями…
      - Кордовин, гад! – перегнувшись, она швырнула в него пустой пачкой сигарет. – Ты  прямо сирена злокозненная, Кордовин! Казанова какой-то, пошлый соблазнитель!
      - Не-а…- бормотнул он, неудержимо засыпая…- Я просто… влюбленный…

      Вот это было сущей правдой. Он любил женщин. Он действительно любил женщин, - их быстрый приметливый ум, земную толковость, цепкий глаз на детали; не уставал повторять, что если женщина умна, то она страшнее умного мужчины: ведь обычная проницательность обретает тогда еще и эмоциональную, поистине звериную чуткость, улавливает  - поверху, по тяге, – то, что никакой логикой не одолеешь.
      Он дружил с ними, предпочитал вести с ними дела, считал более надежными товарищами, и вообще, лучшими людьми. Часто аттестовал себя: «Я очень женский человек».  Всегда  умел согреть, и всегда находил – чем полюбоваться в каждой…
      
                                                                          

  Проснулся он, как обычно, в пять тридцать. Уже много лет какой-то усердный и неумолимый ангел заводил где-то в вышних казармах побудку, и минута в минуту, – какой бы сон ни снился, какая бы усталость не свалила его два часа назад, -  в пять тридцать он обреченно открывал глаза… и, чертыхаясь, плелся в душ.
      
      Но  до этого ему сегодня опять показали  жестянку…Вроде, как он поднимается, с усилием ворочая торсом, – в этих снах все всегда происходит с неотменимой чередой тягомотных движений, - садится на постели, с трудом разлепляет глаза…И видит на  гостиничном журнальном столике: стоит. Ах ты, мать честная! – стоит та самая, мятая жестянка….Нет, говорит он себе (все следует давно  вызубренному сценарию проклятого сна), – не жестянка, скотина ты этакая, а  субботний серебряный кубок,  старинная фамильная вещь, хотя и – да, слегка примятый с боку, но это ведь потому, что с грузовика упал. И Жука, девочка, сирота,  - война, зима, эвакуация,  - не побоялась, сама полезла под колесо, -  достала! А ты, мерзавец, подонок и прохвост…пошел и сдал в антикварную скупку, глазом бесстыжим не моргнув…И, главное, вот сейчас давно прочел бы – что там по кругу было выбито. В те годы не мог, не понимал диковинных закорючек, а сейчас бы запросто прочел, ведь то наверняка был иврит?
       Ну, Жу-у-ка, простонал он, как всегда (сценарий движется, сон катится под гору, вернее, мучительно вкатывается в гору) – я же сто раз прощения…я осознал…искал…Да что мы опять ссоримся, ей-богу: вот же он – стоит! Стоит – темный, массивный, давно не чищенный, - так что и кораблик неразличим, - на  серебряной своей юбочке…
        И он тянет пудовую руку, с усилием, как воду, преодолевая зыблющую  толщу сна…Тянет руку, тянет…хватает, наконец, тяжелый темный кубок,  вертит в пальцах, подносит к глазам. И  плывет по трем легким волнам трехмачтовый галеон, и вьются по серебряной юбочке диковинные – и такие понятные теперь – буквы: «Поезд  на Мюнхен отходит со второго перрона в 22.30».
         
      И тогда лишь проснулся…Вроде, проснулся, таки. Господи, доколе… Прости, Жука!
        
         Он долго стоял под жгучими плетками воды, потом резко переключил на холодную и с минуту, охая от удовольствия, растирался жесткой мочалкой, которую повсюду с собой возил…
       Затем  побрился, не торопясь, тихо насвистывая, чтобы не разбудить  раньше времени удава там, на кровати…Славного полненького удава, чьи упругие кольца так сладко пульсируя, сжимают…м-да…все же не надо позволять ей и дальше полнеть.
         Старательно  выбривая выпяченный подбородок  (в ежеутреннем бритье это главная была мука, - его крутой, как твердое яблочко, подбородок, с труднодоступной выемкой под нижней губой), он внимательно рассматривал себя в  просторном зеркале ванной.
      А ты слегка подсох, парень…Дядя Сёма сказал бы: подобрался. В молодости был, скорее, крепышом. Часто даже за боксера принимали. Сейчас утоньшился, согласно образу. Нос как-то… окостенел, что ли…аристократ-с, твою мать.
      Только ежик густых черных волос (фамильно устойчивый пигмент,  небрежно отвечал он на комплименты), и  такие же смоляные брови, прямые и почти сросшиеся над глубоко посаженными серыми глазами, были прежними. Да вот еще эти вертикальные черточки в углах рта, что всегда сообщали его лицу выражение детского дружелюбия, вечной готовности растянуть губы в улыбке…Я люблю тебя, мой огромный добрый мир…Да, это наш козырь. Может, это твой единственный козырь, парень?   
      
        Когда на цыпочках он вышел из ванной, чтобы достать из чемодана рубашку и костюм…выяснилось, что и Ирина проснулась – черт, как некстати эта ее жаворонковая природа! – и лежит в своем коконе,  лохматая, в отвратительном настроении и полной боевой готовности.
       - Трусливо сбегаешь, – сказала она, внимательно и насмешливо наблюдая за тем, как он одевается.
       - Ага, – он широко ей улыбнулся. - Ужасно трушу! Я вообще тебя очень боюсь и раболепно выслуживаюсь. Глянь-ка на эти запонки. Узнаешь? Обожаю их, всем демонстрирую: «подарок любимой женщины»…
      - Любимой женщины. Да их у тебя в каждом городе штук сто. 
      - Сто?! Зачем же столько, о боже. «Кому это надо, и кто это выдержит», - говорил мой винницкий дядя Сёма…  
      - Какая ты сволочь, Кордовин! Мы же решили, что теперь всегда будем ездить вместе.
… Вот это она зря. Гнусное коммунальное сочленение – «мы» …Пожизненное мычание, мыловарение  мымолетной мылости любви…Нехороший симптом. Неужели придется преобразовывать ее из любовницы  в подругу? Жаль, с ней хорошо, с Ириной-то. По сути дела, с ней за эти три года сложилась идеальная жизнь…без всяких подлых «мы»… «нам»…Нам, детка, строить и жить помогает именно одинокая наша чуткость,  волчья поджарость, трепетание крыльев носа в предчувствии взятого следа…Какое уж там «мы»…
       - Не заставляй опять штаны снимать, хозя-а-ай-ка, - жалобно-придурошно затянул он, -  за-а-дница стынет…Вишь, я уже в портупее.
      И все же подошел к кровати, прилег – прямо в костюме - рядом с ней, заспанной, несчастной, нащупал и безжалостно вытащил из одеяльного свертка ее голую руку, принялся целовать, поднимаясь от пальцев и до плеча: подробно, дельно, по сантиметру, приговаривая что-то шутливо-докторское.
       Его правилом было: никаких уменьшительных. Все только полными, звучными прекрасными именами. Женское имя священно…сокращать его – кощунство,  сродни богохульству.  
И она отмякла, рассмеялась от щекотки,  прижала к уху голое плечо.
      - Вкусно пахнешь…жасмин…зеленый чай… это что за одеколон?
       - «Лё,кситан»…в «дьюти-фри» всучили, в Бостоне…Там продавалка такая  старательная попалась, на совесть работала. «Старинная фирма, старинная фирма…флаконы ручной работы». Купил, чтоб отстала.   
      Он сел на постели, мельком глянул на часы. - Послушай,  радость моя, серьезно: не огорчайся. Ну, что за удовольствие  торчать на  университетской  конференции с унылым названием “El Greco: un hombre que no se traiciono a si mismo”?
      - Что это значит?
      - Какая разница. Это значит «Ель Греко, человек, который не предал самого себя». Бессмысленная тема, очередная бессмысленная конференция…Толедо, в общем, угрюмый город, да еще в ноябре…Ей-богу, лучше здесь загорать. Тебе  еще подкинуть бабла на эти ванны…ну, из водорослей? «Мадам на отдыхе, мадам имеет право».
      Это была одна из их любимых фразочек, которых за три года накопилось немало: замечание продавца  дорогого магазина в Сорренто, где Ирина пыталась не позволить «ухнуть страшенные деньги на сумочку».
      Она рассмеялась и сказала: - Ладно, проваливай. Когда у тебя самолет?
      Он  озабоченно глянул на часы:
      - О-о…бегу-бегу! А то не успеть…
       Вскочил,  подхватил куртку, чемодан, в дверях обернулся, - чмокнуть воздух в направлении кровати. Но Ирина уже  опять плотно упаковалась,  лишь всклокоченная макушка торчит из одеяла. Бедная ты моя, брошенная
Он тихо притворил за собою дверь.

      Спустившись по лестнице  на  один  этаж,  остановился,  прислушался к тишине еще спящего отеля, - где-то внизу, у бассейна гулко и безмятежно переговаривались  уборщики, тяжело протаскивая по мокрому бетону  удавьи кольца резиновых шлангов. Привалясь спиною к двери, приоткрыл молнию на чемодане и вытянул две вещи: вязанную синюю перчатку на правую руку, странную, с прорезями для подушечек пальцев, и свой безгрешный пока, автоматический «Глок».   
       Впрочем, зачем же так сразу…напрягаться. Он опустил  пистолет в карман пиджака,  натянул перчатку, шевеля пальцами, как пианист перед первым бравурным пассажем,…затем достал мобильник  и набрал номер.
      -  Владимирович Игоревич? Не разбудил?
В ответ благодарной волной покатилось:
      - Захар Миронович, дорогой! Здравствуйте! Вот замечательно, что не подвели. А я с шести на ногах, и места себе не нахожу.  Так, когда вам удобно? Я в четыреста втором номере.
      - Ну и отлично, - отозвался он. – Через минуту и зайду.
      И пистолет снова нырнул  в зубастую щель чемоданной молнии:  такую взволнованную почтительную благодарность, какая звучала в голосе клиента, сымитировать трудно. А у него был острейший, звериный слух и глаз на оттенки и интонацию.
       И правда:  надраенный до блеска Владимир Игоревич, трепеща брюхом, ждал его в отворенной двери  апартамента.  Интересно, какими заветными тропками пробирается он ежеутренней бритвой среди всех своих бородавок? И почему не отпустит бороду – или в негласном  кодексе этих новых крезов, борода, как укрывательство, есть знак  тайного умысла?
      - Не через порог! – воскликнул толстяк, отступая, и держа наготове ладонь лопаткой.
      По некоторым окольным сведениям, новоиспеченный коллекционер владеет какими-то заводами в Челябинске. Или приисками? И не в Челябинске, а на Чукотке? Бог его знает, не суть важно. Благослови архангел Гавриил всех, кто вкладывает деньги в кусок холста, промазанный казеиновым клеем, и покрытый масляными красками.
Действительно, ждал и волновался: в  отворенной двери спальни видна была по-солдатски аккуратно застеленная кровать.
      Картина – холст, натянутый на подрамник, - ждала  своего часа, повернутая лицом к спинке дивана.
       Как все же трогательны эти любители-коллекционеры. Все они трепещут перед тем, первым мигом, когда картину пронзают рентгеновские очи эксперта. Еще, бывает, накидывают на диван или кресло, куда водружают картину, белую простыню, дабы уберечь драгоценное  зрение знатока от назойливого цветового окружения. Цветовая антисептика операционной, или детская игра  закрой покрепче глазки, откроешь, когда скажу!
В таком случае, дорогой Владимир Игоревич, вы услышите сейчас небольшую лекцию о ничтожестве и эфемерности этого самого знаточества.
      Он опустил  чемодан на пол, бросил поверх него куртку.
      - Ничего, что я левую протягиваю? – спросил,  неловко пожимая (следовало бы извернуться, и протянуть ладонь из-за спины) пухлую лапу коллекционера, и улыбаясь одной из самых славных своих улыбок. – Многолетний артрит, прошу меня извинить. От боли, бывает, вскрикиваю, как баба.
      - Да что вы! – огорчился толстяк. -  А вы пробовали «Золотой ус»? Моя жена очень хвалит.
      - Чего только не пробовал, не будем об этом…Вы прямо вчера и приехали?
      - Конечно! Как только вы сказали, что сегодня улетаете, и что  это - единственная возможность вас поймать, я немедленно заказал номер, и как тот тенор в опере – «чуть свет - у ваших ног!».
       Где это он такую оперу слышал, интересно. Может, в своем Челябинске? Нет, милый, не дай тебе бог лежать у моих ног…
      На  журнальном столике стояла бутылка  «Courvoisier» и две коньячных рюмки, но видно было, что бедняга уже изнемогает: ни сесть не предложил, ни выпить. Вот это страсть, я понимаю…
      - Ну что ж, приступим, - сказал  Кордовин. – У меня ведь, и правда, совсем мало времени.
      - Только одно слово, – нервно потирая ладони, будто ввинчивая одну в другую,  проговорил Владимир Игоревич. -  Это необходимо… Вам, Захар Миронович, приходится сталкиваться с самым разным людом – сейчас даже откровенное быдло знает, во что вкладывать деньги. И я представляю вашу брезгливость к таким вынужденным знакомствам, как, вот, наше. Не возражайте, я знаю! Но…видите ли, Захар Миронович…коллекционерский возраст мой, действительно, младенческий, - раньше не было возможности собирать искусство, откуда деньги у рядового советского инженера-изобретателя? Но любитель я живописи со стажем, с молодости. Помню, нагрянешь в Москву, в командировку на три дня, чемодан в гостиницу – а сам  рысью в Пушкинский, в Третьяковку…Неловко признаться, сам маленько балуюсь красками…Ну, и читал много чего. Вашу книгу  «Судьбы русского искусства за рубежом» - тоже  разыскал в Интернете, прочел… Был бы счастлив в будущем пригласить вас к себе.
      - В Челябинск? – с любопытством спросил эксперт. Он с  пристальным удовольствием наблюдал, как искренне клиент пытается отмежеваться от «быдла».
      - Зачем же в Челябинск, - усмехнулся Владимир Игоревич.-  Свою коллекцию я предпочитаю держать здесь – у себя в Кейсарии… И если сегодня…если сам Кордовин даст положительное  заключение об авторстве…Словом, если вы сейчас скажете свое «да»… это будет мой третий Фальк. И самый отменный. 
       Он подскочил к дивану - заметим, что при своей грузности, толстяк не лишен был некоторой увалистой грации, - и развернул картину лицом.  И рядом стал, как в карауле – напряженный, с покрасневшей лысиной, переводя пытливо-умоляющий  взгляд с холста на эксперта. Не забыл ли он сегодня принять таблетку от давления – вот в чем вопрос.
       Опустившись в кресло,  Кордовин неторопливо достал из нагрудного кармана пиджака очки, молча надел и стал разглядывать полотно – с расстояния.  
       Картина представляла собой пейзаж. На переднем плане – куст, за ним виден серый дачный забор и небольшой участок тропинки, по которой шла смутная в сумерках женщина. На заднем плане -  красная крыша дома и купа деревьев…
       - Из «Хотьковской»  серии? – наконец, проговорил Кордовин.
       - Точно! – обрадовался Владимир Игоревич. –  Вот что значит, специалист! Она и называется: «Пасмурный день. Хотьково»…И старуха-владелица помнит  именно это название. Представляете: имя автора забыла, а название, говорит, все годы, как стихи, помнила…
      - Это бывает. – Он вздохнул. – А что там с провенансом?
      - На мой взгляд, все безупречно, - откликнулся коллекционер, обнаруживая приятную осведомленность в терминологии предмета. – Есть письменное подтверждение хозяйки. Старушка – вдова израильского адвоката средней руки, причем, его вторая жена. Картину помнит на стене все двадцать пять лет брака, и говорит, что муж вывез ее в пятьдесят шестом из Москвы.
      - Купил? Подарили? Подробности?
      - К сожалению, ничего не помнит. У бедняжки цветущий Альцгеймер. – Он махнул рукой. – А по мне, так даже и лучше. По крайней мере, все выглядит семейно-естественно.
И что ценно - на приличном расстоянии от российского рынка, с его густопсовыми фальшаками.
      Правильно. Насчет российского рынка – это  вы в самую точку, уважаемый. А старые вдовы, - они  чем особенно ценны? Слабым зрением. И  цветущим Альцгеймером: ни черта не помнят, кроме событий  сегодняшнего утра.
       (Мгновенно перед глазами возникло то последнее, все жилы вытянувшее свидание, когда старуха, выгладив ладонью полученную от него штуку зеленых,  соизволила, наконец,  написать бумагу… «Вот, опять забыла название…Посмотрите, Захарчик,  может, там на обороте написано? ». И он перевернул холст и четко продиктовал,  старательно вглядываясь в несуществующую надпись: «Пасмурный день точка Хотьково»).
      
      - Вам подать картину? – Владимир Игоревич с готовностью  устремился всем корпусом, –хватать-передавать, поддерживать, расстилать и освещать…Ему хотелось кружить вокруг картины и ласкать ее руками и взглядами – вполне естественное, сродни влюбленности, состояние для подлинного коллекционера, которое распространяется и на уважаемого эксперта. Между прочим, история предмета знает и случаи благодарственного лобызания рук.
       - Погодите…- Кордовин снял очки и аккуратно сложил дужки дорогой модной оправы, - как руки покойнику…Помедлил…
      -  Прежде  всего, я хотел бы вот что выяснить: вам, Владимир Игоревич, нужно моё действительное мнение, или моя подпись под  заключением?
       Толстяк ахнул, вспыхнул…Ну что ж…Эмоциональный человек и, кажется, искренний любитель искусства, не жлоб какой-нибудь,  даром,  что завод  украл…или  рудник все-таки?
      - Захар Миронович! Кто ж захочет, чтобы ему в коллекцию фальшак вморозили!
      - Не скажите, - усмехнулся тот. – Лет восемь назад мне пришлось быть экспертом со стороны покупателя. Две картины, помню, предлагались:  Машкова и, кстати, Фалька.
      Так вот, убогий слепец со зрелыми катарактами на обоих глазах определил бы, что сработаны эти две картинки одной рукой. Причем, без перерыва на кофе. Случай, казалось бы, ясный. Однако покупатель рвал удила и неистово требовал сторговаться. Я был в идиотской ситуации. И сказал: прошу вас только об одном - просмотреть обе работы в ультрафиолете…
      - И… что? – спросил  Владимир Игоревич с тем выражением на лице, с каким смотрят финальную погоню в  кинотриллере.
      -  Само собой, картинки оказались близнецами. Одна рука их строгала: тот же оттенок красного органического пигмента, - роздеоре…Я просто молча сел в машину и уехал, –  поскольку никогда не подпишу заключения на фальшивку…Но года через два эти два ковбоя-близнеца были  выставлены на одном уважаемом аукционе с заключением  более покладистого эксперта из «Арт-Модуса», и недурно проданы. Весьма недурно. Впятеро дороже, кажется…Да. А в доме капитана легендарного «Эксодуса» - того самого, того самого, - я видел огромного Малевича: два на три метра, какого в природе никогда не существовало. И он  славному капитану чрезвычайно полюбился. Несмотря на откровенные отзывы многих экспертов.
      Понимаете… Владимир Игоревич, - медленно продолжал он. – Будем  смотреть правде в глаза. В последние годы охота за действительно ценными произведениями искусства становится все беспощаднее. Власть эксперта приобретает какие-то несоразмерные, неоправданные масштабы…И несмотря на то, что это – моя профессия, - вы ведь позволите быть с вами откровенным? - мне омерзительно сейчас выглядеть в ваших глазах волшебником и чародеем. Я не чародей.
      - Господи, да я ж!...- всплеснул руками тот. – Я понимаю и полностью даю себе отчет, что…
      - …А сейчас, пожалуй,  взглянем на нее поближе…
      Владимир Игоревич кинулся, осторожно, на вытянутых руках передал картину эксперту.
Тот молча повернул ее, стал рассматривать подрамник и холст с оборота…Несколько минут  тишину нарушало лишь  взволнованное  сопение толстяка,  склоненного в напряженном полу-поклоне, да  снизу  то и дело вспыхивали детские возгласы, сопровождаемые шлепками по воде, и женский голос тягуче выпевал: « - А я говорю, ты получишь по за-аднице…» 
      -  Вы, конечно, знаете, - наконец  проговорил Кордовин, - что серьезной экспертизой считается комплексная, то бишь, помимо искусствоведческого заключения, необходим ряд технологических исследований: рентгеновская съемка, химический анализ…Можно еще над микроскопом  пошаманить…что-нибудь набормотать о пигментах, связующих…Такие заключения вы можете получить  в какой-нибудь солидной экспертной организации.
      - Захар Миронович! – взмолился коллекционер. – Бог с ними, с организациями. Мне нужно исключительно ваше мнение. Вы-то сами, что вы думаете?
       - Нет, погодите. Я, конечно, тороплюсь, но своей репутацией дорожу поболе, чем своим временем. И сейчас хочу быть предельно с вами открытым. Вы смотрите на меня, как на господа бога, Владимир Игоревич, а я, увы, не распределяю места в раю. Ужас в том, что все равно никто не может взять на себя полной ответственности за выводы экспертизы…Вы же, конечно, читали о самом громком скандале в искусстве 20-го века, когда опытнейший эксперт, историк искусства доктор Абрахам Бредиус принял подделку Ван Меегерена  за  работу Вермеера?  А недавний скандал с картиной, якобы, Александра Киселева? Купили на торгах за 2 тыщи баксов незаметного датчанина Януса Ла Кура,  1883 года, добавили листвы деревьям, датский домик заменили бревенчатой избой, исправили подпись, и…и некий российский коллекционер за сто сорок тысяч изумрудных дукатов приобрел это «фуфло голимое» - кстати, этим искусствоведческим термином меня обогатил один из клиентов, имеющий за плечами десять лет уголовного прошлого. Он решил сменить рэкет на торговлю антиквариатом, так как в этом бизнесе больше прибыли и уважухи.
      Самое же трагикомичное в нашем деле то, что иногда и сам художник не в состоянии отличить свою работу от подделки. Когда Клод Латур, знаменитая парижская поддельщица, была разоблачена и предстала перед судом, то сам Утрилло попал в нелепое положение: он не смог определенно ответить: выполнена картина им самим, или  подделана. А Вламинк  хвалился, что однажды написал картину в стиле Сезанна, и тот  признал в ней свое авторство…
       - Но…тогда что же? – беспомощно выдохнул коллекционер. - Где же гарантия…
       - Да не может быть никакой гарантии, голубчик! – сердито воскликнул Кордовин. – Какая там гарантия: музеи мира и частные коллекции на треть забиты фальшаками, при всех их химических анализах, микроскопах и инфракрасных лучах. Вы что, полагаете,  мастера-изготовители подделок глупее нас, экспертов? Среди них встречаются такие виртуозы, такие высококлассные профессионалы…И они прекрасно разбираются в методах экспертизы, учитывают все технологические критерии подлинности, - даже психологию самих экспертов!
      - А…как же быть…
      Кордовин вытянул платок из кармана, неторопливо протер им стекла,  вновь надел очки - оживил покойника. С явным удовлетворением оглядел клиента. Отличная работа: тот пребывал в нужной точке замерзания. Сейчас приступим к  размораживанию и реанимации…
       - Как быть? – переспросил он. – Смотреть и видеть. Я, например, предпочитаю все выводы  делать по красочному слою. Вот, что никогда вас не подведет, не обманет – при условии, что вы сумеете его прочесть. В нем все: живописная манера,  эмоциональный ритм, индивидуальное движение кисти,  способ нанесения краски, - все, что присуще этому, и только этому художнику…Как, знаете, в случае со шпионом, изменившим внешность: форма бровей и носа, цвет волос – все изменилось…а ступает исключительно с левой ноги, и точка! Вот эта левая нога… в ней загвоздка. Хотя, конечно, значение технологической экспертизы полностью отрицать невозможно.  И ваше право ее потом произвести. Я же просто смотрю на холст и - да,  полагаю это авторство Фалька, и сейчас объясню - почему; но прошу учесть, - это мое предположение, основанное исключительно на опыте, то бишь, на интуиции,  а еще точнее - на собачьем нюхе, простите за плебейский термин…
        Он откинулся к спинке кресла, придерживая левой ладонью стоящий на коленях  пейзаж…Сейчас, когда была сыграна увертюра и прозвучали все главные темы симфонии под названием «Рождение новой Венеры из пены морской», можно было перейти к свободным вариациям. Он любил такие внезапные переходы к вроде бы незначимым байкам, сплетням о великих, к поучительным историям, с кем-то случившимся... Это напоминало ему прелюдию в любви, когда любое нетерпеливое движение может смять нарастающее сладкое томление, тягу к обладанию…- в нашем случае, картиной, а не женщиной, но это одно и то же… Венера уже нарождалась…Уже, можно сказать, среди пенистых волн показалась ее спутанная рыжая макушка…Кроме того, неплохо бы разогнуть клиента, а то у него, - человек-то немолодой, - может и в поясницу вступить …И тогда «Золотой ус» потребуется…
       -  В восьмидесятых годах, в Москве, в Лаврушинском, жил один старичок, инвалид, передвигался на двух костылях…Да сядьте вы, бога ради, Владимир Игоревич, и расслабьтесь…Садитесь вот тут, напротив… заодно полюбуетесь лишний раз на своего Фалька. Так вот, старичок. Он состоял в экспертной комиссии Пушкинского музея. Не того,  на Волхонке, а  другого, литературного,  на Пречистенке. Но это не важно. Когда музей собирался приобрести очередную картину, созывалась, натурально, комиссия, и все  эксперты высказывались. А старичок молчал. Ему давали слово последнему. Тогда все умолкали, а он склонялся над изнанкой холста и нюхал его. Понимаете? Долго, долго нюхал…И выносил приговор. Никто не знал – что он там чуял, в этих старых холстах. Но верили его волосатой ноздре больше, чем любому прибору. Согласитесь, все это мало напоминает научный метод…Какая уж там наука, - чистая интуиция знатока. Но и торговцам искусством, и вам, коллекционерам, мало толку от наших предположений. Вы требуете однозначных положительных выводов, не так ли? Вон как вы волнуетесь и хотите,  я же вижу, очень хотите, чтобы я дал положительную оценку…Придвиньтесь сюда, поближе…
        Эксперт поднялся и, сдвинув в сторону ребром ладони  бутылку и бокалы,  опустил картину плашмя на журнальный стол, ровно освещенный утренним светом из открытой балконной двери …
       - Видите, какой отличный свет, пока солнце не взошло. Не зря я назначил вам свидание в такую рань. – Он достал из кармана лупу… - Впрочем, - проговорил, - тут и лупа не нужна. Вот, смотрите сами. Я сейчас подробно расскажу  ход моих соображений. Сделаю вас соучастником, если хотите - соавтором экспертизы…Итак, первое впечатление: холст в приличном состоянии.…Полагаю – фабричная грунтовка. Фальк  - в отличие от, например, Кончаловского, который грунтовал холсты сам, - охотно пользовался готовыми советскими холстами какой-нибудь Ленинградской или Подольской фабрики, впрочем,  французскими тоже не брезговал, но то было до войны…Подрамник родной, тоже старый, сороковые годы. Откуда это видно? И тот и другой постарели одновременно под воздействием света. Ну, и естественные загрязнения. Вот, под нижней планкой подрамника пыли и грязи побольше – взгляните сами…Не говоря уже о мушиных  засидах…А мушки тут потрудились немало, но они, родимые,  в этом случае наши союзники.
      Таким образом, убеждаемся, что холст натянут на подрамник отнюдь не вчера…Ну-с… далее…Красочный слой…
        Он слегка разогнулся, сморщился от боли в руке…осторожно помассировал запястье…
       - Сказать вам, Владимир Игоревич, на что первым делом обращают внимание эксперты-технологи при отборе проб? На пластичность красочного слоя. Воткнут иголку и сразу скажут: «Это написано вчера»… Что в нашем случае? Видно, что не так давно картина прошла деликатную и очень профессиональную  реставрацию по поводу небольших утрат красочного слоя…
      - Ух ты, а как вы заметили? – восхищенно воскликнул коллекционер. -…Ведь совершенно ничего не видно! Меня информировали о реставрации, но я не смог…
      -  А вы присмотритесь… – Эксперт навел лупу на холст: под увеличительным стеклом выгнулся красным коржиком конек крыши. – В двух местах … вот здесь…и здесь…сделана «мастиковка», то есть,  подведен грунт, и замечательно точно затонирован…Но краска более…ммм…поверхностная, гораздо более свежая, неужели вы не замечаете? …Далее…легкий естественный кракелюр… – вот эти крошечные трещинки…все соответствует временным условиям, и тому, какие разрушения обычны для Фалька. Казалось бы: состояние  картины полностью отвечает ее провенансу. Но!
      - Он учительским жестом  поднял указательный палец; переждал крошечную строгую паузу, после чего продолжал:
       -  Но старый холст можно раздобыть; кракелюр, сравнительно «молодой», подделать нетрудно. Главное - не это, а сам красочный слой, его жизнь … Вглядитесь в него.  Что мы видим? Потрясающую многослойную живопись – такую подделать непросто: невероятной сложности вся гамма оттенков серого и зеленого…Вдова Фалька, Щекин-Кротова  где-то вспоминает, что однажды спросила его: «Ты выдумываешь это огромное количество градаций зеленого цвета?»…Обратите внимание, –  вам хорошо видно? Да придвиньтесь же теснее, ближе, не стесняйтесь, - обратите внимание: в верхних слоях наравне с работой кистью ясно  видна работа мастихином…Совершенно фальковская манера заполнять живописное пространство холста. Куст на переднем плане написан широко и очень обобщенно; взгляд зрителя как бы пробегает мимо и упирается в забор… По состоянию природы в  картине угадывается начало осени,  что подтверждают воспоминания вдовы – она рассказывала: лето в тот год внезапно кончилось, начались холодные дожди…и это еще одно подтверждение подлинности картины. Смотрите,  весь пейзаж  буквально вибрирует воздухом; красочный слой в некоторых местах холста…вот тут…тут…и тут… лежит драгоценными сгустками.
        Он осторожно и чутко, как слепец, подушечками пальцев обеих рук огладил холст, откинулся и широко улыбнулся, давая  углубиться детски доверчивым черточкам в углах рта:
      - Вам ничего не напоминает эта поверхность? А? Например, мозаику?...Может, вам будет интересно: для восстановления красочного слоя после частичного просыхания  Фальк протирал поверхность холста чесноком, - чтобы размягчить верхнюю корку. Александра Вениаминовна Азарх-Грановская, его свояченица,   рассказывала моему другу, который был вхож в дом в годы ее глубокой старости, что однажды  ей стало дурно от резкого запаха в квартире - у нее была аллергия на чеснок. Она пошла на запах, и обнаружила на балконе протертую чесноком картину...И хотя со времени написания вот этого пейзажа прошло лет шестьдесят, наш знакомый старичок, наш инвалид с Лаврушинского, наверняка унюхал бы своим чудовищным соплом слабый запах чеснока…Может, и вам повезет? Нагнитесь пониже…  
      Заинтригованный Владимир Игоревич послушно нагнулся, доверчиво протянул лицо к самой поверхности холста – так тянут дрожащие от страсти губы  к вожделенному лону, - и шумно втянул носом воздух. На его серой глянцевой лысине обнаружилась звездная россыпь багровых родинок…
      - Ей-богу…- прерывисто вдыхая, взволнованно проговорил он…- а ведь, ей-же богу, слабый запах…есть! Я, знаете, его и ночью слышал…Откуда здесь, думаю, чеснок…? 
       Он выглядел потрясенным, покоренным …И уже ликовал.
      - Нет, погодите, - Кордовин остановил его поднятой рукой в синей вязаной перчатке. – Мы не закончили. Где ваша добросовестность, коллега? А еще гонорар получаете. Итак…В картине, повторим, преобладает любимая палитра Роберта Фалька: серые тона самых разнообразных оттенков – от желто-зеленовато-серых до фиолетово-серо-жемчужных. Эту общую серовато-голубовато-охристую гамму возбуждают два пятна: изумрудно-зеленый куст за забором и красная крыша дома…Кстати, это бывший дом священника, с огромным старым садом, липы вековые, ветхая терраска…- все можно прочесть в воспоминаниях Ангелины Васильевны,  вдовы…И при  внимательном рассмотрении можно заметить: разнообразные оттенки зеленоватого и красноватого эхом рассыпаны по всему холсту,  как бы отзываясь основным цветовым аккордам…Это все то же, Фальк: его удивительная живописная цельность при сложнейших  цветовых градациях…Я вижу, вы утомились?
      - Что вы, нисколько! – с жаром воскликнул толстяк. – Я наслаждаюсь, я…!
      - …ну и, наконец. В углу  полотна, на заборе невесомым, но оживляющим белым мазком обозначена голубка, сидит - нахохлилась в мелкой мороси.
      -  Голубка, правда! – почему-то умилился коллекционер, щурясь и вглядываясь в пейзаж…- Надо ж, а я  ее и не заметил вначале.
      - Вот и лето прошло, как писал один хороший поэт…Всё, Владимир Игоревич!
        Кордовин откинулся в кресле, снял очки и устало помассировал прикрытые веки  большим и указательным пальцем левой руки…- Академическим языком выражаясь, это –  частное экспертное заключение, основанное на  тщательном осмотре и анализе живописного слоя картины. А по-простому, по-нашенски: хрен вам такую живопись наклепают  шустрые ребята из подпольных мастерских где-нибудь в Далият-аль-Кармель. Они все больше кандинских - малевичей  строгают…тех легче подделать. А такой живописец им  не по зубам, нет…Вы, конечно, можете еще обратиться в какое-нибудь солидное учреждение за комплексной экспертизой, с применением спецоборудования…- маслом каши, как говорится, не-не-не…Но, полагаю, ничего нового они вам не сообщат. Держите, коллега, своего Фалька!   
       - Пот-ря-са-юще! 
       - Ничего потрясающего, дорогой Владимир Игоревич. Это всего лишь наработанный опыт довольно длинной жизни. Мой винницкий дядя Сёма в таких случаях говорил: «я ж на этом собаку съел, и вторую доедаю»…
      - Да что вы, Захар Миронович, вы еще, простите, паца-ан!
      - Ну-ну…если пятый десяток – пацанство, - давайте будем жить хотя бы до ста двадцати…Однако - всё, трещу по швам!  Постойте, - ведь еще заключение писать. С этой моей корявой рукой…Слушайте, Владимир Игоревич…я, вот, достаю мой личный бланк, видите, со всеми регалиями…Не  откажите, голубчик, вместо меня написать пару слов, - надиктую - какие, а я левой самолично подпишу – она у меня первая заместительница правой.  И фотографию работы подпишем, как полагается.
      - Да конечно, конечно!
       Толстяк бережно разложил на столе переданный ему сиреневатый бланк, с бледно проступающим, как водяные знаки на купюрах, автопортретом молодого Веласкеса, с крупной «шапкой» поверху листа, в которой перечислялись все должности и звания Захара Мироновича  Кордовина; приготовился писать диктант,  ни дать ни взять - усердный второклассник. 
      - Все просто и емко, как библейский стих: - сказал Кордовин. – Скудно словами, но смыслом богато. Не будем разводить искусствоведческие турусы на колесах. Пишите: «Пейзаж «Пасмурный день точка Хотьково», размер 65 на 80 сантиметров,  после  проведенного осмотра и анализа живописного слоя…»
        Далее минут десять он разводил искусствоведческие турусы на огромных колесах…Тут было перечислено все, о чем он говорил выше, но в пересчете на усредненный язык всех экспертных заключений научно-реставрационных центров.
      -  … исходя из всего вышесказанного,  считаю данную работу подлинной картиной художника Роберта Фалька, написанной им, как и остальные известные холсты этого периода,  в августе 1946 года, в Хотьково.  Вот и все. Давайте ручку.   
        Он склонился над бланком и подробно, мелко и тщательно – не расписался  а, как всегда, каллиграфически ровными буквами полностью вывел имя.
         И выпрямился:  - Ну, не молодчага ли моя левая? Я ее скоро правой назначу. 
      -  Постойте! – решительно ввинчивая ладони одну в другую, сказал Владимир Игоревич. –  Знаю, что торопитесь, но без обмывки – не от-пу-щу!  
      - А я и не откажусь, только если  мигом. Я, грешным делом люблю «Курвуазье»…  
        Владимир Игоревич сноровисто и деловито разлил коньяк по рюмкам. Передал Кордовину.
      - Ваше здоровье! –  улыбнулся тот глазами,  приподняв рюмку и слегка баюкая тяжелый янтарный сгусток на дне. 
      - Нет уж! – возмутился Владимир Игоревич. Он раскраснелся, взопрел, был возбужден, как  после успешно сданного зачета. Симпатичный мужик, искренне влюбленный в искусство, то бишь,  в наше грязное болото. И такая восторженная доверчивость в лице. Бородавки пылают от волнения. Может, он и вправду заработал свои миллионы собственными изобретениями? Может, никого не убивал, не грабил, не жег животы конкурентов утюгом?…
       – Нет, не мое, а ваше здоровье, Захар Миронович! Какой вы мне класс сейчас показали, а? это ж отдельных денег стоит!  Щедрость какая, высокий класс! А ведь при такой спешке могли бы в три минуты начирикать  заключение, да и лететь себе дальше. А вы, вот, не пожалели времени, прониклись моей страстью… Я ведь, каюсь, все за Сарабьяновым охотился, - такое имя в искусстве,  оно и понятно. Да только картину вывозить, потом сюда ее обратно ввозить…морока такая, что все не в радость. И тут мне Морис,  фамилии никак не запомню…ну, из галереи-то «Персей»,  тот, кто на картину, собственно говоря, и набрел, говорит – на черта тебе Сарабьянов, когда тут у нас Кордовин живет, эксперт международного класса…Ну я и бросился вам звонить. А сейчас, после нашей встречи…я просто очарован: блистательный профессионализм, эрудиция фантастическая, а главное…-
      - Ну, я рад, я рад…- торопливо проговорил эксперт международного класса, допивая из рюмки. – Теперь уж отпустите меня, голубчик, Владимир Игоревич, а то самолет улетит. У меня рейс через три часа!   
       Толстяк охнул, приобнял его за плечи и повел к дверям. В коридоре тот  остановился,  и прежде чем подхватить чемодан,  проговорил, подавая  руку: 
       - А я все по Маяковскому: левой, левой, левой! 
      - «Золотой ус», помните: «Золотой ус» на ночь, и обернуть теплым! 
       Горячо поручкались лево-правой. Видно было, что толстяк готов был его обнять от всей души. Нет, вот эти родственные восторги, пожалуй, излишни…Теперь последнее. Сыграем-ка Рассеянного с улицы Басейной…
       Он с торопящимся видом устремился к двери. 
      - Захар Миронович!!! – завопил толстяк, вытаращив глаза и схватившись за виски. – Боже ж ты мой!!! А гонорар-то, гонорар?!  
Оба хлопнули себя по лбу и расхохотались…Толстяк рысью кинулся к  пиджаку, обвисшему на стуле,  запутался в карманах,  лево-правых…наконец, вытянул конверт и вручил Кордовину.  Тот, не заглядывая внутрь и не считая, опустил его в карман.
      - Ну-у, молодцы-и…- приговаривал Владимир Игоревич,  ахая и крутя головой, - оба молодцы!
      И когда эксперт уже взялся за ручку двери, Владимир Игоревич тронул его за плечо и проникновенно выдохнул: 
       - Ну, гляньте же,  гляньте в последний раз: - ведь хорош, а? Хорош?! 
       Кордовин обернулся.
       Пейзаж Фалька стоял на диване, и в дымно утреннем мареве из распахнутой  на балкон двери  -  мерцал всеми своими  драгоценными зелеными, серовато-желтыми, серебристыми…Венера, рожденная из пены морской…Моря - Мертвого, между прочим. Так что: мертворожденная Венера?  
      - Не хорош, - с нажимом проговорил он, - а  ве-ли-ко-лепен!  

Уложив чемодан в багажник,  он снял пиджак, потянул галстук с потной шеи. Ну и климат! Ноябрь, в Европе всюду  проливные дожди, а тут  круглый год – парная.  
      Стащил с руки и брезгливо бросил на заднее сиденье осточертевшую ему шерстяную перчатку.  Вот и ладушки…И не забыть выпить по дороге кофе у бедуинов. Нигде в мире – ни в Италии, ни в Греции, ни в Турции он не пил такого кофе с кардамоном, как на местном пляже, в захудалой, на скорую руку склепанной стекляшке.
      Поехали, благословясь…Боже, как эта соль слепит под солнцем…Могучий ровный кобальт, если взяться… А Фальк-то…что ж…Фальк - хорош… Еще бы не хорош, - ведь вышел он из-под его собственной,  Захара Кордовина, руки.  Вот этой самой, артритной.

      Если не считать перенесенного в третьем классе гонконгского гриппа, он никогда ничем не болел
      
      Иорданские горы, библейские горы Моава, пребывали в туманной розовой дымке.  
      Хотелось протереть несуществующие очки, или пальцем соскрести пленку с этой сиреневатой гряды, как с переводных картинок его детства. Их покупал в отделе игрушек винницкого универмага, что на Каличах, дядя Сёма  («ребенок должен трудиться неважно что!»), и это было занятие на целый вечер.
       В глубокую суповую тарелку наливалась теплая вода. Мутная, как целлулоидная, картинка (дом за забором, дерево, птичка на крыше – чистый Фальк!) – прилежно вырезалась ножницами из общего листа и погружалась в воду: набирала…Затем ее  отряхивали от капель, быстро переносили на чистый сухой лист альбома,  быстро и точно лепили «спиною вверх», чтобы взялась покрепче…Ну и, наконец, в дело вступали подушечки двух пальцев – указательного и среднего, они и сейчас самые чувствительные и самые рабочие…Тихохонько, легчайшим круговым движением пальцы приступали к разрыхлению верхнего слоя бумаги…Надо было пробиться к картинке,  проникнуть к спящей красавице сквозь тугую мутную пелену, - скатывая осторожно, почти не дыша, катышки мокрой бумаги…И вот, в сердцевине вдруг обнажался чистого стального цвета хвост истребителя!  «Гляньте, что витворает этот ребенок! У него пальчики, как у вора-Володьки! Надо его по искусству пустить!»
       М-да….а ведь по сути это все тот же процесс расчистки живописи, и все то же замирание сердца, по-детски высунутый кончик языка, и вечное ожидание новоявленного чуда. 
      Он вел машину  не шибко, на небольшой скорости, любуясь переменчивой игрой изумрудно-кобальтовых справа и огибая поминутно выступающие на дорогу слева слоновьи колени и  крутые ребра карстовых скал. 

      Торопиться было некуда… Его самолет улетал только ночью.

      По мере того, как солнце поднималось над морем, ежеминутно менялось освещение, состояние воздуха, цвет воды: вначале нежная бирюза с длинными прожилками темного малахита,  затем лазоревая гладь с каждой минутой все более сгущалась до изумрудной зелени…И наконец,  чистый и яркий сапфировый слиток больно засиял в окружении пепельно-розовых гор…

      …А что это я, и вправду, никогда Жуке веера не привозил,  спохватился он весело. Шали, там, дурацкие, сувениры какие-то, брошки – бусы… А вот веер – ни разу. Думал - банальность,  пошлость цыганская…И зря. В такую жару старуха хоть ветерка себе на нос навеет …
       На развилке он свернул вправо,  к морю, проехал метров двести по узкой грунтовой дороге до бугристой, в рытвинах, площадки, припарковался и вышел. Этот полудикий пляж недавно облагородили, оградили штакетником из прутьев, сколотили дощатый настил до  самой воды. А заброшенное кафе-стекляшку прибрало к рукам какое-то предприимчивое восточное семейство.
       И сейчас тут дивный оазис – да и долго ли у нас соорудить благословенный рай Магриба: разбросали цветастые подушки по деревянным лавкам, расставили стеклянных вазочек по пластиковым столам,  развесили по стенам расшитые бисером лоскутные покрывала с зеркальцами. Главное, чтоб поярче-позвончее, позабористей…ведь тон здесь задает самое  большое и блескучее, самое сине-зеленое, самое зеркальное вдоль берега покрывало…

  - …но очень горячий! – Он строго поднял палец, и парень ушел варить кофе. А он, наконец, включил  беспрестанно голосящий  мобильник.
      - Ты в аэропорту? – Ирина.
      - Да, дорогая. Прости, не слышал звонка в этом шуме. Прохожу паспортный контроль…  
        Он, щурясь, глядел, как в проеме распахнутого окна искристо полыхает  тяжелая глицериновая шкура воды.
      - Я, вроде, хамила тебе утром? – неуверенно осведомилась она.
Он улыбнулся, так, чтобы она эту улыбку услышала
      - Никогда и ни за что! – проговорил твердо. – Ты самая нежная и трепетная. Ты знаешь, кто? Моя «палома бланка».
      - Что-что?! Чудила, какой еще поломанный бланк?
      - «blanca paloma»,  любовь моя, по-испански значит - «белая голубка»…
         Не переставая улыбаться, он кивнул парню, молча благодаря за принесенный кофе, и пальцами, собранными щепотью, показал, чтобы тот принес орешков или чего-то такого…
      - Но это словосочетание, - paloma blanca, - ты слышишь меня? – имеет еще и религиозный смысл. В народе так называют образ Богородицы из городка Росио, недалеко от…
      -  Ну-у-у… пошли-поехали  куплеты тореодора…
      - …недалеко от Севильи…Туда каждой весной, где-то в мае-июне, на «Пентекостес», это Пятидесятница, идут паломники. Целые процессии. И знаешь, очень эффектное зрелище: все в национальных костюмах, танцуют,  песни поют - «севильянас»,   флейты тоненько так вьются…барабаны отчебучивают: тр-р-р-р-р…  тр-р-р-р-р… тра-та-та-та-та!…
      - Да ладно тебе, - довольно проговорила она. –  Я здесь распаренная…Сейчас на массаж позовут. Черт с тобой, лети в свою Испанию…
       Он закрыл мобильник и пригубил обжигающий и тягучий, лучший на свете кофе. Вспомнил нахохленную под дождем птичку в пейзаже Фалька. Изящный штрих. Его  улыбка, ненужное ухарство, -  конечно, рискованная игра…Но и - тайное рабочее клеймо.
      Ох, доиграешься ты, дон Саккариас, со своими белыми голубками,  то и дело повторяла ему Марго, энергично потряхивая рыжей гривой и тройным подбородком…

      Он глядел на  дружные вспышки длинных солнечных игл в вязкой синеве моря, и ощущал изнеможение и счастье, – похожее на то, какое в молодости испытывал только с самыми любимыми женщинами, и какое, вероятно, испытывают большие артисты после блистательных премьер. Изнеможение, счастье и гордое чувство владения  чем-то сокровенным: крошечной, но великой частицей гения человеческого…
Деньги тут ни при чем. Возможно, грядущий Мессия, возродив мертвых, будет так же опустошенно счастлив…А вы, Роберт Рафаилович,…вы счастливы там, в запредельных своих ипостасях? Ведь сегодня  родился ваш новый шедевр,  каждый квадратный сантиметр которого неопровержимо свидетельствует о вашем авторстве. Отныне он существует, и будет существовать всегда,  – пусть сначала в частной коллекции,  на вилле уважаемого Владимира Игоревича. Но рано или поздно детишки-внуки выставят картину на аукцион, непременно выставят, ведь к тому времени (когда не только вдовица -адвокатица в мир иной укатится, а я и сам уже буду тереть негасимые краски из пигментов  райского сада),  к тому времени Фальк поднимется в цене на сотни тысяч веселых евриков, и уж это будет подлинный Фальк с натуральной историей.
        И вот тогда, ангел мой, хранитель, покровитель целой стаи белых голубок, выпущенных моею рукой, - тогда пошли удачу в торгах на том далеком аукционе эксперту какого-нибудь  достойного музея…
      
Он  кивнул пареньку, и тот  направился  к кассе -  выбивать счет. 
      
      
                                                                           

      …Минуя Маале-Адумим  - белый зубчатый городок на темени высокого холма, - оставив  Иерусалим слева, он промчался новым шоссе по дну ущелья Сорек,  вынырнул на гребень, где оно сливалось с главным шоссе на Тель-Авив, и продолжал двигаться в сторону аэропорта извивами Иерусалимского коридора. Однако на развязке Шореш  повернул налево, после стекляшки Мак-Дональдса еще раз налево,  въехал в поселок, и узкой длинной улицей медленно (тут вечно бродили коты, собаки, панически-злобные, с витражными хвостами, декоративные петухи, и даже павлины), стал подниматься в гору.
       Центральная улица богатого поселка была террасно застроена виллами, как обычно в гористой местности: слева дома возвышались в два, а то и три этажа, справа над оградами  едва виднелись крыши  вилл, уходящих под гору еще двумя этажами. И справа и слева поверх заборов вздымались колючие лапти кактусов, и пышными лианами свешивались бугенвиллии разных оттенков розово-красного, желтого, белого. От этих цветных пятен, от черепичных крыш под синим вздыбленным, со сметанными островками небом, глазу становилось безотчетно весело.
       Чем выше, тем улица виляла все кудрявей, совершила два плавных пируэта, образованных новыми виллами -  из темно-розового и желтого иерусалимского камня, - вывела на прямой участок дороги, и минуты полторы тянулась всё вверх и вверх  вдоль самой кромки обрыва;  наконец, нырнула вправо, где споткнулась и разлеглась небольшим грунтовым пятачком перед  деревянным, крашенным темной охрой забором,  за которым, казалось, не было ничего, кроме ущелья.

      Впрочем, конечно же, было.
       Он вышел из машины и открыл багажник.  Молния чемодана вновь раззявила щель, из которой был извлечен и отправлен в карман брюк все тот же, продремавший  мирное рождение Венеры, бездельник «Глок».
       Повозившись, как обычно, он открыл амбарный замок на калитке, - старый арабский замок с мордой полу-человека, полу-льва: изумленно вопящая пасть являла собой допотопную скважину, и вряд ли у кого нашлась бы отмычка от такого иранского прадедушки.  Вошел внутрь, причем замок совершил тот же путь, и повис теперь на таких же скобах с другой стороны калитки,  - деревянной и ветхой на вид,  выкрашенной откровенно халтурной рукой  в тот же цвет тошнотворной охры.  
      
       Здесь начинался небольшой,  неприбранный, но отрадный сад: несколько мандариновых, три апельсиновых и пять лимонных деревьев, высаженных вдоль  грунтовой дорожки, на которой вразброс, хотя и последовательно-поступательно, были положены разномастные плитки, какими в этой стране выкладывают полы: частью серые крапчатые, частью кофейного цвета,  с некоторым даже узором. Все явно стащенное с ближайших строек.
На случай дождя.
       А дальше, вернее, глубже, виднелся одноэтажный дом с террасой, к которой вели три каменных ступени, - и среднюю было бы недурно подровнять цементом. Этот старый каменный дом за годы приобрел обманчиво-сиротливую внешностью то ли сарая, то ли амбара, какую имеют многие здешние дома времен Британского мандата.
       Внутри такие  каменные сундуки неожиданно оказываются  просторными,  с мощными белеными стенами, арочными перекрытиями высоких потолков; они отлично держат тепло зимой и прохладу летом. И для полноты счастья надо только, чтобы Нахман, у которого уже лет  десять Кордовин снимал этот дом, решился, наконец, его продать. Но у Нахмана подрастали два внука, и старый хрыч уперся,  полагая, что оставит  халупу в наследство пацанам.
       Ни одна душа, кроме старого Нахмана, не знала о существовании в его жизни этого убежища. Ну, а Нахман ничего не знал о нем самом, о докторе Кордовине. Не знал ничего, кроме русского слова «датча», которому его научил при подписании договора десять лет назад сам Заккария, сукин ты сын.
       Друзей, гостей, коллег, коллекционеров и женщин доктор Кордовин принимал по своему адресу,  в скромной, но элегантной двухкомнатной квартире в иерусалимском районе Сен-Симон.
      
           Ах, черт, перечисляя растительность сада, мы забыли  про высокие простоволосые сосны по всему периметру забора,  отчего земля во дворе мастер класс по реставрации столика пружинила слоем сухих игл, а главное, - про два гранатовых деревца у самой террасы. Эти хрупкие деревца  были отягощены плодами, разными по цвету: три  крупных, пепельно-пурпурных, с вдавленными щеками, а два  круглых поменьше – цвета насыщенного краплака. Надо бы  ветви подвязать, озабоченно подумал он, поднимаясь по ступеням террасы.  Ну, это уже после, после…
      С минуту он прислушивался к тишине внутри дома, наконец, раскупорил еще один, не менее диковинный и старый арабский замок – на сей раз,  в виде полу-осла, полу-пантеры (уклончивая недосказанность Востока); -  замок еще более сложной конструкции, чем тот, на калитке: в пасть осла-пантеры вставлялся длинный кинжал, который захлопывался – о, как трудно объяснить на пальцах, - при помощи замкнутого и выдвигавшегося из задницы осла-пантеры, хвоста.
        Войдя внутрь, он задвинул на двери засов,  простой и брутальный железный штырь, на манер средневековых,  сработанный в одной из мастерских Старого города, где мастеровитые молодцы лудят и паяют древние монеты времен Второго храма, оправляют в серебряные оклады щепочки от подлинного Святого распятия,  и  старят лоскутья подлинной Туринской плащаницы.
      Ну, вот и славно.
      Впереди у него было несколько часов глубокого тишайшего одиночества…

      Внутри дом  являл собой довольно странное для европейского глаза, но здесь привычное пространство: большую прямоугольную комнату метров в сорок, с тремя высокими, забранными решеткой, стрельчатыми окнами против входной двери. Назначение решетки представлялось неясным, так как среднее из окон оказывалось дверью в смежное помещение,  большое и очень светлое, -  сюда из него доплескивал сквозной зеленоватый свет, - от лесистого склона за следующими, наружными окнами…
      Помимо одинокого топчана и бамбукового кресла-качалки, да еще такого же бамбукового столика со стопкой книг, увенчанной яблочным огрызком, здесь ничто не напоминало человеческое обиталище. Скорее, это был склад  товаров неопределимого рода производства. Один из тех чуланов, куда годами сваливают и стаскивают самые разные вещи.
       Тут штабелями стояли старые рамы, подрамники,  планшеты и деревянные планки, рулоны холстов,  папки с листами, и рулоны разной бумаги – папиросной, микалентной, крафтовой; коробки без этикеток, картонки разных размеров и форм, ящики со всеми видами гвоздей. Вдоль стен тянулись какие-то бутыли и пластмассовые канистры; прямо на полу громоздились башни аукционных каталогов за несколько лет, отдельная стопка справочников красочной фирмы «Kremer»…В углу развалилась большая плетенная корзина с луком и чесноком,  добавляя к устойчивому запаху  скипидара, клея, лаков, старого дерева и старых холстов свою суховато-терпкую компоненту… В довершение картины, пузатый бумажный мешок  кошачьего корма венчал пирамиду из  двух  дощатых ящиков, набитых обыкновенными булыжниками.
        Гора драпировок заваливала кресло,  атрибутировать которое  псевдо-антикварным  (такой мебелью во множестве торгуют на улочках Шука Пишпишим – блошиного рынка в Яффо) оставалось только по изысканной витой ножке, кокетливо глядящей из-под  складок бурого пледа.
       Была еше газовая плита в углу, и нечто вроде кухонного шкафчика, на боковой стенке которого висела целая коллекция разновеликих турок, или, по-здешнему,  джезв, для любой компании, хотя  компанию составлял себе в этом доме один лишь человек, он сам; даже Нахман не смог бы попасть в свой дом, да он и не особо совался:
сукин ты сын Заккария всегда платил за год вперед, и на стук в калитку не отзывался.
      
      Но стоило приблизиться к  стеклянной двери  в соседнее помещение,  и заглянуть туда через решетку, взору открывались совсем иные пространства.
      Двумя ступенями ниже (склон горы уводил за собой эту, слегка утопленную часть дома), раскинулась великолепная широкая зала с аркадой огромных,  во всю стену, полукруглых окон, глядевших в лесистое ущелье. И там, за вершиной ближайшей горы, акварельно-туманно проступали другие гребни,  с  рассыпанной по ним  красной черепицей крыш окрестных кибуцев и поселков, вроде Шореша.
      И вот в этой-то зале, - а дверь в нее оберегалась пуще входа в сераль: надо было наклониться  и пошарить, как следует,  в корзине с луком и чесноком, нащупать на дне, среди сухой и ломкой, цепляющей пальцы шелухи,   ключ от решетки, - в этой зале царил отменный порядок, хотя вокруг широкого – в четыре квадратных метра – стола, со столешницей из полированного здешнего камня,  были  произвольно расставлены:
      верстак с набором столярных инструментов;
      фундаментальный мольберт с винтовым подъемником;
открытый этюдник, с выскобленной до яичного блеска палитрой;
и странные козелки, вокруг которых установлены были два голенастых, как аисты, подвижных софита-рефлектора.

      Вдоль стен располагались три  разновеликих шкафа.
      За стеклянными дверцами первого, лабораторного по виду, выстроилось несметное множество банок, колб, бутылок и  склянок, а также коробок с тюбиками разных размеров.
       На внутренней стороне дверей второго шкафа – высокого и просторного, как платяной, -  в специальных гнездах сидели различные инструменты: кисти, ножи, мастихины, скальпели, пинцеты, молотки и ножницы, щипцы, железные линейки, палитры,  и еще десятка два предметов необъяснимого назначения. В этом шкафу хранились также на полкахутюги чугунные и электрические, разной формы и размеров; электрошпатель, аэрограф с компрессором для распыления лака, лампа-лупа,  микроскоп,  дорогая фотоаппаратура с несколькими объективами. Наконец, портативный рентгеновский аппарат, и пылесос.
      Третий шкаф своей глубиной напоминал скорее огромную  тумбу без полок, в которой рядком стояли несколько холстов на подрамниках.
      
      Окна в этой зале не нуждались в решетках, вряд ли кто-то смог бы сюда подняться снизу: дом даже слегка нависал над обрывом, создавая иллюзию вплывающей в ущелье каравеллы. Перед этими окнами можно было стоять часами… Склоны гор – и этой,  на вершине которой двумя широкими скобами  уселся дом, и той, что напротив, - не  были засажены, как повсюду в окрестностях, скучными соснами.  На их древних, разровненных  и подпертых рядами камней, террасах, в вечном движении пребывали беспокойные кроны олив. И когда налетал внезапный шквал ветра,  серебристые эти кроны рокотали партитами Баха.
      
       Времени до полета оставалось все еще  достаточно, во всяком случае, вполне достаточно для тех нескольких дел, которые надо было непременно завершить.
Для начала он  включил кондиционер, переоделся в старый спортивный костюм,  вынул из шкафа и надел длинный, как у официантов, фартук; снял стоявшую на мольберте картину и перенес ее на козелки, положив  лицевой стороной вверх.
       Из шкафа со стеклянными дверцами достал вату, баночку с лаком, склянку с пиненом, бутыль скипидара и компрессор с аэрографом. Все это выставил рядком на столе…Затем минут пять подготавливал работу: разводил лак пиненом,  возился с компрессором, проверяя на листе бумаги равномерность распыления.
       В древности иконописцы лакировали иконы, растирая ладонью и тонко разравнивая по дереву небольшое количество олифы:мастер использовал тепло руки, чтобы  лак как можно дольше сохранял подвижность. Иногда между первым и заключительным покрытием проходят недели и месяцы, а то и годы. Первая лаковая пленка должна быть как можно тоньше. Таким образом, оставляется возможность «нагнать» лак постепенно, чтобы места тонировок по фактуре не отличались от авторской живописи, и лаковая пленка была равномерной. Однако покровной слой не должен быть слишком плотным…

      Первый слой лака  сутки просыхал здесь,  в прохладной тишине дома. Ну, а сейчас…мы добавим красавице еще один покров невесомой кисеи…
        Закончив распыление, он несколько мгновений стоял над полотном в полусогнутом положении, напряженно - против света - вглядываясь в каждый сантиметр поверхности холста,  отсматривая – нет ли пропусков в покровном слое.
       Недурно, недурно…Оставим-ка ее с полчаса вздыхать в прозрачном коконе, когда она замирает, стынет… и вдруг сама обнаруживает, что  запеленута отныне тончайшими покровами…
      Наконец, он разогнулся, и ватой,  обильно смоченной в скипидаре, стал тщательно протирать руки…
      
       На картине был изображен берег моря, одно из тех  старинных безмятежных курортных местечек, каких  много на Лазурном берегу, в районе Ниццы или Антиба.
      На переднем плане в сквозистой голубоватой тени от тента, что заглядывал в картину слева краешком синего подола, стоял деревянный обшарпанный стол, по которому разбросаны были несколько яблок. В простой стеклянной вазе млел на жаре букет мелких полевых цветов. Полоски берега и моря на заднем плане сияли под полуденным солнцем, в волнах воздевали руки две купальщицы. Морская лазурь и желтый комковатый песок – в них был основной цветовой  контраст  полотна; этот живописный аккорд более плотно повторяли желтые бока яблок и приглушенные блики на теневой поверхности стола, где в голубоватой тени на переднем плане  – над свежесрезанной половинкой яблока  - угадывались клюв и круглый глаз присевшей на стол белой голубки.
      Вся картина была пронизана светом, прописана множеством прозрачных слоев: и освещенные, и затененные места, всё на холсте – и предметы, и люди, - купались в той невесомой световоздушной дымке, что  зависает  летним полднем над любым морским побережьем.
        И если бы гипотетический зритель всмотрелся, он без особого труда  смог бы разобрать в правом нижнем углу холста подпись живописца: «М.Larionov» - маленькими колченогими буковками.
       Картина была завершена, и вот уже покрыта слоем лака…но не готова. То есть, она могла бы украсить собой любую выставку и стену любого музея…Но не была готова зажить реальной подлинной жизнью: еще не придумана была, не найдена история  находки, не выбраны приемные родители, не  намечен покупатель…Три-четыре года пройдут, пока усядется живописный слой…Три-четыре года, в течение которых будут выплетаться искусные узоры случайных встреч и любопытных знакомств, вестись переписка с владельцами,  осуществляться медленные рокировки на шахматной доске обстоятельств…Плавная паванна, его любимый период сотворения мифа, как микроскопический сколок сотворения мира: созревание ситуации, наполнение картины плотью и кровью судьбы.
      Да-да: «… и вдохнул  дыхание жизни в  ноздри ея…».
      Все еще было  у нее, у воздушной красавицы,  впереди…
       Он вспомнил сегодняшнюю удачу с Фальком. Увы, отнюдь не всегда так  просто, так чудесно просто складываются биографии картин.  Там сразу повезло: едва он увидел дилетантский пейзаж над кроватью  вдовицы-адвокатицы (случайный заезд в Рамат-Ган, Ирина упросила заглянуть к старой милой даме, у которой она в первые годы снимала комнату), как только он узрел эту жалкую попытку неизвестного любителя – но год, но холст! – он немедленно запустил проект.
       Сейчас перед ним возникла квартира в Рамат-Гане, от затхлого старческого запаха которой под конец посещений его уже мутило. А вдова, со своими нескончаемыми просьбами и претензиями – в последние недели перед унесением ног она его даже в магазин за картошкой гоняла, - вызывала жгучее желание свинтить ее седую головенку набок. Чтобы втемяшить название картины в эту головенку, ему пришлось повторять его в бесконечных беседах раз восемьсот.
      «У вас такая о-ча-ро-вательная улыбка, Захарик…»
       Итак, это десятки разнонаправленных действий, похожих на  мельчайшие движения распяленной пятерни кукловода, с привязанными к каждому пальцу нитями, благодаря которым арлекин одновременно топает ножкой, вертит головой, бренчит на струнах гитары и раскрывает рот: картинку надо выцыганить так, чтобы адвокатица не уперлась каракатицей; временами звонить Морису,  намекая, что нащупанный им неизвестный Фальк вот-вот попадет к нему в руки, и можно присматривать клиента…Наконец, долгая мучительно-сладостная работа над  самой картиной, когда ты не то, что погружен в манеру художника, не то, что живешь ею, а просто становишься им, этим единственным мастером, с его единственным стилем, его взглядом на свет и предметы, в которых свет этот преломляется…способом держать кисть или мастихин…привычкой работать только в утренние или полуденные часы…- одним словом, когда ты, подобно Всевышнему из космогонической теории кабалы, сжимаешься и умаляешься сам в себе, дабы освободить место рождению новой сущности
      
        Со двора донесся сдвоенный кошачий вопль.
      Ага,  Чико заявился,  - как это он безошибочно  чует его приезды! - а по пути не отказал себе в развлечении задраться с каким-нибудь прохожим господином…
Взбежав по ступенькам в первую комнату, он отодвинул засов и выглянул наружу.
Во дворе намечалось шикарное сражение: его Чико, матерый черный котище, стоял нос к носу с каким-то рыжим выскочкой; оба остервенело огуливали себя хвостами и взревывали – сиплым тенором и колоратурным сопрано -  в малую терцию, забираясь в голосовом поединке все выше и выше, нагнетая истеричное напряжение, срываясь на визг. Оба противника дрожали от ненависти, и ни один не решался напасть.
      Первым не выдержал эксперт международного класса.
      - Дерись!!! – пронзительно крикнул он, присев и уперев ладони в колени. – Дерись, падла!!!
Оба кота, как по свистку судьи, взвыли, подпрыгнули и, сплетясь в воздухе, вместе рухнули на землю.
       И еще минут пять они взлетали, сшибаясь и мерзко вопя, под азартные крики: «Дери его!!! Рви его, гада!!!» - пока все не устали…
       Наконец, рыжий потрусил восвояси, утробно завывая и волоча разодранный хвост. Чико, шатаясь, прибрел к довольному хозяину.
      - Ну, что, - спросил тот. – Что, разбойничья твоя рожа? Понял, как достается победа?
      Отворил дверь и  впустил кота в дом.
       Та комната, которую с полным правом можно было назвать «кладовой», видимо, была известна коту досконально. Во всяком случае, он безошибочно нашел в углу пустую миску и принялся  мордой возить ее по каменному полу, пока хозяин доставал катышки сухого корма из большого бумажного мешка, и наливал в  другую миску воду.
       Затем Чико разбирался с едой – не так уж, чтоб судорожно чавкая от жадности,  - все же по округе было много изобильных помоек,  а Чико, похоже, собирал дань с окрестных котов, то есть, был местным цыганским бароном.
       Хозяин в это время  варил себе кофе на плитке.
       В холодильнике был обнаружен приятный сюрприз: забытая нераспечатанная пачка нарезки; и оба кота – один сидя в кресле-качалке, другой, ошиваясь внизу, с опасностью угодить под мерно скрипучий бамбуковый обод, - недурно перекусили: когда еще дождешься того самолетного харча, рассудительно проговорил старший…
       Он слегка сомлел от горячего кофе, и незаметно для себя самого задремал,  все реже поскрипывая креслом и уже не чуя, как мягко вспрыгнул к нему на колени Чико,  свернулся  на фартуке и тоже затих…
      Где-то в нижних дворах дурным заполошным голосом крикнул павлин, ему дружно ответили собаки, перебрасываясь лаем через заборы…Проехала машина и снова все стихло – сюда не доносился шум дороги. Еще минут через пять свет в комнате стал тускнеть, меркнуть… померк, сгустился дремотный сумрак, лишь из больших окон нижней залы, мастерской, бледным ручейком истекал уходящий день.
       …Тогда вошла мама, кутаясь в  накинутую на плечи веселую свою кофту  - зеленую, с желтыми цветочками по вороту и подолу, -  вышла из сумрака, подошла близко-близко, подула сыну на лоб, как всегда, когда будила, и позвала, тихонько смеясь:
       - За-бы-ва-ка…за-бы-в-а-а-а-ка…
        Он проснулся, но глаза не открыл,  безуспешно пытаясь удержать теплое дыхание с легким ароматом ее любимых тыквенных семечек, и безалаберный смех…
        Не было случая, чтоб она не напомнила ему о дате, если он забывал. Умница мама...
(Что с того, что у этой девки золотая голова, повторял с горечью дядя Сёма, если она шалава, шалава и есть!)
       Сегодня был день годовщины ее смерти.
       Он согнал Чико с колен, поднялся и нащупал в шкафчике спички и толстую поминальную свечу. Медленно запалил ее в густых сумерках:  как быстро все же темнеет здесь, в горах…Огонек пыхнул и встал, ровно-весело подрагивая, готовый держать вахту целые сутки.

      И как всегда, безмятежный этот огонек занялся неукротимым пламенем того погребального костра, в углу двора, неподалеку от уборной, где после маминой смерти они с дядей Сёмой жгли ее смертное ложе: все эти окровавленные простыни, подушки, перину…и взлетающие перья горели адским пламенем в причудливом растрепанном вихре огня, взметались и улетали ввысь…Как твоя жизнь, мама…
  - Как вся ее жизнь, этой шалавы, шалавы! – крикнул дядя Сёма, и тогда он, мальчик, бросился на дядьку, сшиб его с ног, и они катались по земле и колотили друг друга, будто соперники, будто за живую дрались…

  Он установил свечу на  плоской медной тарелке, - так она  мирно догорит себе, в тишине оставленного дома.
       Вот и все, мама…
      
       Оставалось последнее.
       Он зажег настольную лампу, включил ноутбук,  открыл почтовую программу…С минуту размышлял, машинально прислушиваясь к хищному шороху, с которым Чико инспектировал все углы «Кладовой».
Потом тряхнул головой, прогоняя дремоту, и быстро защелкал по клавишам:

      «Дорогой Люк, я так рад, дружище, что ты отозвался и помнишь меня, – ведь прошла чертова пропасть лет, с тех пор, как я прислуживал тебе в славном чертовом  портовом пабе – помнишь задрыгу Адель?  Хотел бы знать, как ты поживаешь, коллекционируешь ли до сих пор монеты. Не могу забыть нашу с тобой великолепную сделку: с каким жарким блеском в глазах ты попросил у меня любую советскую монету. А у меня в кармане завалялись два пятака на метро. И когда я вытащил из кармана пятак – огромный и новенький, желтый – ни  дать не взять золотой, - ты просто в ступор впал. Предложил за него 20 долларов. Признаюсь тебе, это была самая выгодная (в процентном отношении) сделка за мою жизнь. Если встретимся, приятель, обещаю привезти римскую монету императора Тита – это редкость, если не знаешь.
       Пытаюсь представить, как ты сейчас выглядишь, и мысленно вижу матерого морского волка, хотя Стиви писал мне, что к морю ты отношения уже не имеешь, а наоборот, сухопутен, как старая калоша, и более того…» - Он опустил руки, задумался…вспомнил длинное темное помещение портового паба, свой фартук  - просто широкое полотнище цвета хаки, обернутое вокруг талии, стопку порно-журналов, менять которые на свежие тоже входило в его обязанности…  Задумчиво проиграл пальцами на губах, как на клавиатуре, несколько  шведских ругательств… Спохватился и продолжал: «…и более того: возглавляешь какое-то сыскное агентство…»
       Для этого письма он выбрал не английский, на котором Люк, конечно же, свободно и говорил и писал, а испанский, родной язык коротышки-латиноса. В том, что пройдоха Люк занимается в Штатах частным сыском, была своя логика: лет двадцать назад этот странный парень знал все порты мира, всех девиц, живущих в округе, все вакансии на судах, курсы валют, погоду, нравы и странности каждого капитана…Одни с ним приятельствовали, другие считали  осведомителем и предпочитали держаться подальше…В пабе он обычно брал себе порцию виски, которую бесконечно разбавлял содовой, и так сидел весь вечер. Иногда, если присмотришься, становилось заметным, что он совсем трезв, и на ту или иную компанию бросает внимательные взгляды, прислушиваясь к разговорам.
      А может, уже тогда он сотрудничал, скажем, с… Интерполом?…или еще с какой-нибудь полицией или разведкой?…Следует ли сейчас неосторожно обращаться к нему, раскрываясь пусть даже и на ничтожную малость?
       Впрочем, думал он только минуту, и снова  глухо защелкал:
      - «Решаюсь обратиться к тебе с просьбой – думаю, для тебя пустяковой. Много лет я безуспешно разыскиваю одного человека, - возможно, потому, что нерадиво ищу, а, может, потому, что он очень не хочет найтись. Во всяком случае, я потерял надежду справиться с этим в одиночку. Недавно у меня возникло подозрение –  пока не стану вдаваться в подробности, - что он обитает где-то во Флориде.  Он русский,  по профессии врач, сексопатолог, крупный коллекционер живописи и антиквариата, зовут его Аркадий Викторович Босота – если, конечно, его имя ему по-прежнему нравится…Год рождения – надеюсь, память не изменяет мне, – тридцать седьмой. Фотографий его у меня никогда и не было, и внешность описывать не стану: во-первых, прошло много лет, с тех пор, как мы расстались, во-вторых, он из тех, кто по разным соображениям может и перекроить собственный профиль. Впрочем, вот: чрезвычайно высок (не подрубил же он себе ноги). Во времена моей молодости выглядел настоящим верзилой – где-то метр девяносто, если не более. Хотя, опять-таки, с годами мог усохнуть. Его нежелание светиться - от необходимости скрывать свою богатейшую коллекцию. Мне нужен только адрес, всего лишь адрес сего господина – лет двадцать назад мы недоговорили с ним по одному, чертовски интересующему нас обоих вопросу…скажем, об авторстве одной из гравюр Дюрера…»
        Он подумал, что испанский язык, в отличие от английского, выдержал бы и какой-нибудь романтический  завиток  о крови убитого друга, что вопиет с земли, и на испанском это даже не было бы дурным вкусом…И ему, пожалуй, хочется, очень хочется написать эту фразу – "La voz de la sangre de mi hermano clama a mi desde la tierra", - возможно потому, что впервые за много лет он вышел на след, впервые появилась надежда, что скоро ему не стыдно будет смотреть в лицо мертвому Андрюше…
      Нет-нет, подумал он. Никаких резких движений. Надо же, как тебя сегодня развезло. Донимают тебя твои покойники. К чему бы это…
      Он удалил две последние фразы, и вместо них набрал: «Мне нужен лишь почтовый адрес господина Босоты, потому что…» - но рука зависла и убрала даже эту попытку объяснения. Никаких объяснений.
      «Думаю, мне не надо подчеркивать, что твоя (или твоих ребят) работа, как и все расходы по этому делу, будут немедленно оплачены. Назови только сумму аванса, которую я готов переправить тебе туда, куда скажешь…Обнимаю тебя, Люк,  твой Святой Саккариас, бывший бармен затрапезного паба Стокгольмского грузового свободного порта «Фрихамнен».
      
       P.S. А помнишь, как мы с тобой разнимали драку Стиви с этим крепким седым канадцем, кажется, его звали Ник, (однажды я услышал от него: «добра картопля», - из чего заключил, что никакой он не Ник, а,  скорее, Мыкола, и в прошлом был бандеровцем, или полицаем), а потом отвозили недурно отделанного им Стиви в госпиталь, и в приемном покое к нам вышел медбрат: очень черный парень, в очень белом халате, с очень красной клизмой на шее?».

      Вот теперь надо было торопиться.
       Он спустился в мастерскую, осторожно, одними ладонями поднял картину с козелков и вернул ее на мольберт. И все-таки, помедлил еще, отступив на три шага и охватывая взглядом всю ее, целиком, как любимую, наизусть  выцелованную женщину охватываешь изумленным и гордым взглядом с головы до ног, где-нибудь на высоком приеме – неожиданную и ослепительную, в полном блеске многочасовых стараний портного, парикмахера и косметолога…
       Вот так и провел бы здесь перед ней всю ночь…Ай да Пушкин, ай да сукин сын…
       Нет, сейчас уже время расправлять крылья и мчаться по взлетной полосе...Паспорт, билет, безвкусные европейские деньги уютно укладываются в портмоне. Ах, да! Ленивый мой красавец…
       Невыездной «Глок» был привычно и сноровисто расчленен при помощи мелкой отвертки, и разбросан среди инструментов в шкафу.
      Переоделся он в две минуты,  полторы из которых ушли на увязывание галстука.
       Уже на бегу  запустил руку в мешок с кошачьим кормом, и засыпал его в миску с приличной горкой. В другую миску долил воды, вынес обе на террасу. Так: чемодан, плащ…присесть на дорожку…
      - Ну, бандитская рожа? Погостевал и будет. Иди себе с миром.
       Чико с достоинством потрусил из дома, сильным и непринужденным махом взлетел на любимую развилку апельсинового дерева.
      -  С собою взять тебя никак не могу, - пояснил хозяин, -  хоть ты и собака по паспорту.
       И это была святая правда: Чико обладал собачьим международным паспортом: у ветеринара, того, что года три назад зашивал его порванное в очередном сражении брюхо, не нашлось другого бланка.
      Кот молча сидел среди апельсиновых шаров, мерцая желтыми египетскими очами из темной и глянцевой под светом фонаря кроны, наблюдая, как подробно хозяин запирает старые арабские замки: сначала на двери дома, затем на ветхой калитке. Само собой, ветхая калитка на деле была цельнометаллической, но самолично и виртуозно раскрашеной рукою хозяина под деревянную, - со змеистыми трещинами по доскам и глазками от спиленных сучьев.
        На такую запирался когда-то в Виннице их дворовый нужник.

      

      Спустя несколько часов  он уже выбирал тетке веер в одном из центральных сувенирных магазинов Мадрида, –  на том перекрестке, где все новые волны туристов устремляются к кассам Прадо, едва зажжется зеленый на переходе.
       Молодая черноволосая продавщица, по виду южанка,  один за другим раскрывала перед ним веера  на собственной полной груди, - движением танцовщицы фламенко,  - и все  они его не устраивали аляповатым  - и движения тоже, - исполнением. Между прочим, у Жуки был совсем неплохой вкус, и выбор подарка для нее всегда требовал некоторого времени и внимания.
      - Есть другие …- наконец, проговорила девушка. – Очень искусной работы. Но они гораздо дороже.
      - Покажите, carino, - велел он, со вздохом. –  Это подарок тете, а у нее аллергия на жмотов.
      Девушка с сомнением смотрела на него. Помедлила…
      - Они значительно дороже…-  повторила она с некоторым нажимом.  Видимо, за более дорогими надо было куда-то тянуться, или наклоняться, или даже идти искать их среди ящиков на складе. –…Может,  для…э-э…тети, все-таки, лучше взять какой-то из этих?
      - Вы не знаете мою тетю! –  укоризненно проговорил он, облокачиваясь на стекло прилавка, едва ли не касаясь подбородком ее груди. Трогательная композиция «Мадонна с младенцем». Повторил еще мягче: – Ты не знаешь моей тети, cielo. Ей восемьдесят лет. Она водит машину, сочиняет стихи на испанском и делает «ласточку».
      Девушка мгновение глядела на него, приоткрыв губы, вдруг звонко расхохоталась, и смеялась долго, заливисто, взахлеб повторяя: - «Ой, не могу…Ихо, какой же вы шутник!», так, что на них оборачивались продавцы остальных отделов, а одна даже перегнулась через прилавок, чтобы не прозевать подробностей флирта.


Источник: http://www.dinarubina.com/texts/golubka.html


Закрыть ... [X]

Как отреставрировать старую мебель в домашних условиях: советы - Плетение арбузов из бисера



Мастер класс по реставрации столика Мастер класс по реставрации столика Мастер класс по реставрации столика Мастер класс по реставрации столика Мастер класс по реставрации столика Мастер класс по реставрации столика Мастер класс по реставрации столика Мастер класс по реставрации столика